00:40 

"Шесть чувств", слэш

chipchirgan
Граф Цимлянский, борец против пьянства
Автор: Эгра.
Название: Шесть чувств.
Дисклеймер: Персонажи, предметы и названия принадлежат создателям вселенной SG, добропорядочным гражданам без серьезных девиаций.
Рейтинг: R.
Жанр: angst, fluff, vignette.
Размер: мини.
Описание: Шесть виньеток о том, что Родни любит в Джоне.
Комментарии: Present Simple rox! В «Осязании» использованы реалии книги Фрэнка Херберта «Дюна». Не то чтобы совсем R, но пусть его.
Статус: закончен.

Обоняние.
Земля снова принимает своих славных питомцев, только на этот раз ничего страшного не происходит. Все живы, миссис Миллер дома ждет мужа с работы, и никто не хочет поработить голубую планету активнее, чем обычно. На этот раз они на Земле, потому что Родни – главный мозг экспедиции на Атлантиду, Джон – ее главный супергерой, и это черт знает какая важная конференция в Оттаве, на которой будут обсуждаться преимущества и недостатки кораблей класса «Дедал», и Родни должен рассказать про «Аврору» и уполномочен даже раскрыть некоторые не слишком крупные карты про то, на что потратил последние пять лет.
Своим выступлением Родни очень доволен, потому что среди зрителей сидят его злейшие друзья и лица у них абсолютно каменные от зависти, потому что все хлопают стоя и никто не задает язвительных вопросов, исполненных чувства превосходства, а главное – потому что сидящий в третьем ряду Джон сполз по спинке кресла и блаженно улыбается. Родни прекрасно знает, что Джон почти не вслушивается в слова, он просто ловит кайф от того, что его чувак наконец сделал всех.
А потом все плавно перетекают в банкетный зал, и Джон, блестя глазами, еле успевает сжать руку Родни до того, как ученого окружают и почти насильно оттаскивают от Джона. Они надолго теряют друг друга из виду, Родни в конце концов увлекается разговором и снова замечает Джона, только когда он проходит мимо с широченным полковником в пышных усах. Джон останавливает своего спутника в нескольких метрах от Родни и продолжает разговор, собеседники Родни тоже что-то оживленно говорят и смеются, но нить беседы безвозвратно утеряна, потому что Родни вдруг чует запах, который отключает ему мозг, и запах этот исходит от Джона.
От Джона пахнет смесью алкоголя, сигаретного дыма и парфюма, и хотя Родни с детства боится этого запаха, надо немедленно уткнуться Джону в шею и глубоко вдохнуть, так глубоко, чтобы заболели легкие, потому что когда они вернутся домой, от Джона так пахнуть больше не будет. Джон видит, как Родни смотрит на него, у него расширяются зрачки, и он тяжело сглатывает и не до конца закрывает рот. Они не сразу сматываются с банкета под достаточно благовидным предлогом, им даже хватает терпения найти кого-то важного и главного и уведомить его, что все было чудесно, и большое спасибо, что пригласили, и конечно, мы продолжим сотрудничество. Им даже хватает терпения доехать до отеля, хотя Джон сжимает руль так, что костяшки почти светятся в темноте, а глаза у него огромные и прозрачные. Им даже хватает терпения подняться на лифте в номер, а вот на то, чтобы начать медленно и нежно, как цивилизованные люди, уже не хватает, потому что Родни очень боится испугаться и запереться в ванной от этого запаха. Он ненавидит пьяных людей, но Джон не пьян, и это Джон, и все-таки у Родни внутри что-то мелко дрожит и подвывает. Наступает минута, когда Родни почти отпускает себя, но Джон стонет, как от боли, трясущимися от напряжения пальцами тщетно пытаясь отцепить от Родни бабочку, и ученый не может позволить себе его бросить. Родни почти надеется, что когда Джон снимет парадную форму и рубашку, запах останется на полу вместе с одеждой, но он становится тем сильнее, чем тяжелее дышит Джон, чем напряженнее становится его тело, чем больнее он сжимает плечо Родни и дальше закидывает голову. Запах словно сочится из каждой поры, не дает открыть глаза, заглушает невнятный полубессознательный шепот Джона и его короткий гортанный выкрик, который Родни так любит.
Джон тихо чертыхается и пару раз глубоко вдыхает и задерживает дыхание, чтобы успокоить сердце. Его голова лежит у Родни на плече, рука – на его бедре, нога обхватывает колено Родни. Ученый не двигается и жадно дышит. Из-под будоражащего запаха упорно, как трава в щели между бетонными плитами, пробивается спокойный, обычный запах Джона, но узурпатор так просто не сдается, и у Родни продолжает кружиться голова, а сердце – биться часто-часто от страха и какого-то первобытного восторга.
- Что это было? - спрашивает утром Джон, вернувшись из ванной.
Родни тянет носом воздух. Он не уверен, чего ему больше хочется: уловить хотя бы слабый намек на назальный афродизиак или чтобы от него не осталось и следа. Запаха нет.
- Не знаю, - отвечает Родни, и в целом это правда, потому что он действительно не знает, как это объяснить, а рассказывать подробности ему не хочется. - А ты как думаешь?
Джон фыркает и роется в шкафу.
- Мне-то откуда знать? Это ты вчера чуть дыру во мне не прожег, - Джон вылезает из шкафа, встает в картинную позу и возглашает: - В роли василиска – Родни МакКей.
- Василиск не прожигает дыры, неуч, - дружелюбно говорит Родни, и Джон лезет к нему под одеяло.
От него пахнет детской клубничной зубной пастой.

Осязание.
- Отстань, МакКей, у меня выходной, - ворчит Джон, когда Родни начинает за ноги стягивать его с кровати.
- У меня тоже, - Джону удается освободить одну ногу, но Родни с удвоенной силой вцепляется в другую, - первый раз за три месяца, и я намерен провести его с тобой, а не с твоей спиной.
Джон сдается, сползает на пол, стоит несколько секунд и снова садится на кровать.
- Жааарко, - капризно тянет он, жмурясь.
Джон сидит, сложившись пополам, прижавшись грудью к коленям. Ему на висок из-под волос стекает капелька пота. Родни кладет руку Джону на голую спину. Его кожа очень горячая.
- Тем более надо отсюда выбираться, - говорит Родни. - Полетели на ту планету, где, помнишь, такие смешные белые бурундуки. Там солнце мягче, и мне не надо будет тащить с собой ящик крема, хватит одного тюбика.
Джон упирается лбом в матрас и ноет. Родни вздыхает и идет к окну. Солнце палит нещадно, даже в разогретой душной комнате прохладнее, чем на улице.
- Полетели, Джон, - просит Родни, и Джон нехотя сваливается с кровати и натягивает футболку.
Прыгун вылетает из Врат и мягко опускается на землю. Джон вытаскивает из-под сиденья книгу, открывает люк и выходит наружу. Родни вытягивает из кармана тюбик с кремом от загара и тоже идет к выходу.
Джон лежит в траве на животе, голый по пояс, уткнувшись в книгу. Футболка валяется рядом. Вот ведь наказание, думает Родни, и ведь сам виноват: сам затеял ликбез, сам подсунул Джону Херберта, сам и получает теперь по заслугам.
- Ты все себе отморозишь, - предрекает Родни, сидя на открытом люке прыгуна и выдавливая крем на предплечье.
- У меня толстые брюки, - отвечает Джон и слюнит палец, чтобы перевернуть страницу.
- Думаешь только об одном, - фыркает Родни и выходит из тени прыгуна.
Солнце действительно очень мягкое, теплое, но не обжигающее, и голубовато-зеленая трава поблескивает в его лучах. Родни ложится на землю, тоже очень теплую, тепло как будто накатывает из центра планеты, а не сообщается солнцем. Джон мельком смотрит через плечо, как Родни кладет голову ему на поясницу, и шелестит страницами.
- Не облизывай пальцы, - бормочет Родни. - Надо было сначала дать тебе «Имя розы».
Джон смеется, вибрация идет по позвоночнику и отдается у Родни в затылке, как рокот далекого вулкана. От поясницы Джона идет тепло, как от земли, и Родни переворачивается набок, прижимаясь к влажной коже щекой, и смотрит вдоль спины Джона туда, где между мощными лопатками виднеется темный хохолок. Родни знает, что кожа на лопатках еще облезает после недавней солнечной ванны, но все равно протягивает руку и трогает пальцем. Джон играет мускулами, не отрываясь от книги. Он почти дочитал, развязывает последние сюжетные узелки, и Родни не нужно смотреть на Джона, чтобы представить, как он удивленно двигает бровями и восхищенно изображает губами букву «О».
- Я знал, что все кончится так, - торжествующе говорит Джон, закрывая книгу. - Сразу догадался, что Джессика – дочь барона.
Он шевелится, Родни приподнимается на локте, Джон переворачивается на спину и смотрит, как Родни пристраивает голову у него на животе, потом откидывает голову в траву. Родни разглядывает снизу гладкий подбородок подполковника. Он ничего не имеет против щетины или даже бороды, но Джон каждый раз заводит свою шарманку «вот вернемся на Землю, поженимся, и тогда», Родни начинает неприлично ржать, и Джон отправляется в ванную, предварительно обязательно уколов Родни отросшей за ночь щетиной.
- А ты бы выдержал испытание Гом Джаббаром? - спрашивает Джон, запуская пальцы Родни в волосы.
- Зачем это мне? Я и так знаю, что я человек, - отвечает Родни, сдерживая восторженную дрожь от этих задумчиво-ленивых прикосновений. - И когда ты носил этот стильный синий панцирь, трогать тебя было ненамного приятнее.
- Но ты трогал, - неуверенно говорит Джон.
Родни закрывает глаза. Пальцы снова чувствуют хитиновые выступы и колючки на руках, на лице, по всему телу, только веки еще мягкие и нежные, и Родни долго не убирает от них пальцев, потому что так еще верится, что не все потеряно, потому что под ними – желтые нечеловеческие глаза. Когда от этого кошмара остается только твердая корочка на внутренней стороне предплечья, Родни заставляет себя класть на нее руку и подолгу ее не отнимать, наказывая себя за страх перед желтым взглядом.
- Считай, что это был твой Гом Джаббар у моей шеи, - Родни борется с искушением повредничать и проигрывает: - Преподобная Мать.
Тело Джона, мгновенно придавившее сопротивляющегося Родни к земле, горячее и твердое, и Родни привычным движением обнимает его руками и ногами.

Зрение.
Все прекращают жевать и смотрят на Джона, когда он появляется в столовой. Белая рубашка-поло с тремя разноцветными пуговицами и зелеными полосками по воротнику и манжетам. Распахнутый ворот открывает выступающие ключицы и темные волоски на груди. Загар, оставленный на Джоне несколькими солнцами и въевшийся в него навсегда, кажется еще темнее, контрастируя с белоснежной тканью. Манжеты рукавов плотно прилегают к перекатывающимся под кожей мускулам. Родни млеет, глядя на Джона из-под полуопущенных век, хотя совсем не время и не место.
- Неудобно, - говорит Джон, резко разводя руки в стороны, прежде чем сесть напротив Родни.
- Зато красиво, - угрожающе говорит тот и продолжает чистить яблоко.
- Сам-то, небось, ни за что бы не стал ходить в неудобном добровольно, - язвит Джон и пьет сок из стакана Родни.
- Красота требует жертв, - наставительно изрекает Родни, - а кто из нас претендует на звание «Мистер Неотразимость»?
- Мне для этого футболка не нужна, - пожимает плечами Джон, и Родни думает, что он сам не знает, насколько прав.
- А зачем тогда надел? - интересуется ученый, и Джон улыбается, с кошачьей грацией наклоняясь к нему.
- Тебе же нравится, - мурлычет Джон и смешливо щурится.
Нравится – это не то слово, оно слишком невыразительное и слабенькое. Родни просто в восторге от Джона в этой рубашке, хотя Родни вообще всегда в восторге от Джона. Джон, замахивающийся клюшкой, бьющий по мячу и надолго замирающий без малейшего движения. Джон, сидящий в засаде, держа пистолет у виска, воплощенная готовность к прыжку. Джон, качающийся на стуле со скучающим видом, говорящим: давайте уже быстрее скажите мне, кого надо уложить на лопатки одной левой. Джон, заткнувший уши наушниками, зажмурившийся и истово мотающий головой в такт музыке. Джон, бегущий с автоматом наперевес, тяжелыми ботинками выбивающий облака пыли из земли, хотя таким Родни видит его мельком, потому что в это время как правило сам бежит со всех ног. И – любимая часть программы – Джон, спящий, как младенец, тихонько храпящий, раскинувшийся морской звездой на узкой кровати. Не человек, а ходячий, сидячий и лежачий восторг.
Но эта рубашка Родни действительно очень нравится, Джон это видит, и когда они отправляются на миссию, он переодевается с недовольным вздохом. Возвращаются они настолько грязные, что Родни полчаса сидит в ванне, а потом еще минут пятнадцать оттирает себя мочалкой. Когда он уже одет, лежащая на столе рация щелкает и говорит голосом Джона:
- МакКей, принеси мне полотенце.
Из высоченной пенной шапки торчат только голова и ступни Джона. У него красивые ступни: узкие, с длинными пальцами и чуть выступающими венами. Родни садится на край ванны, закатывает рукава футболки, мочит руки и начинает накручивать Джону рожки, глядя, как расплывается в улыбке его лицо. Ученый медлит, вспоминая, как в детстве мама учила его заплетать Джинни косички, и скоро у Джона на макушке вырастают три коротеньких плетеных антенны. Завершая композицию, Родни трудолюбиво тянет Джона за челку, ставя ее козырьком. Уж теперь-то он точно будет выглядеть глупо, злорадно думает Родни, нагибается вперед и смотрит на Джона. Тот выглядит трогательно, забавно, по-детски – как угодно, только не глупо. Нестерпимо смешно, но не глупо.
Родни крепится, краснеет, слезы выступают на глазах, и в конце концов он не выдерживает и хохочет. Он тянется за круглым зеркалом, лежащим на другом конце ванны, и протягивает его Джону. Джон выдыхает что-то нечленораздельное и тоже заливается смехом, потом ругается и молниеносно выкидывает вверх руку, цепляет Родни за шею и стаскивает его в воду, низвергая на пол водопады.
- Тебе футболка тоже не нужна, - говорит Джон и демонически блестит глазами.

Вкус.
Снаряды кончаются, а стрел вокруг еще слишком много. Джон лавирует, как может, сильно закусывает губу и морщится, когда в них снова попадают. Свет мигает, сыплются искры, щит почти истощен.
- Как быстро можешь переключить энергию на маскировку? - бросает Джон.
- Две минуты, - сквозь зубы отвечает Родни, вытаскивая планшет.
- Действуй, - говорит Джон.
Родни управляется за полторы минуты, и прыгун растворяется в вакууме. Стрелы недовольно жужжат и мечутся, но Джон быстро уводит прыгун все дальше от них. Родни возвращается и падает в кресло. Джон сухо говорит:
- Молодец.
Родни кивает.
Уже не первый раз ему хочется вернуться на Землю, насовсем, остаться там и зажить жизнью обычного человека, потому что есть столько вещей, которые доступны и привычны для обычного человека и совершенно не уместны для членов межгалактической экспедиции. Обычный человек может, например, поехать со своим любимым на море, долго плескаться на мелководье, а потом вылезти на берег и поцеловать своего любимого, и губы у того будут горько-соленые не от пота или крови, а от морской воды. Или обычный человек может пойти со своим любимым в кафе, где-нибудь в маленьком городке, скажем, во Франции, сесть за столик под зонтиком, смотреть на людей, проходящих мимо по делам или осматривающих немногочисленные достопримечательности; и время от времени любимый обычного человека будет протягивать ему чайную ложечку с мороженым или кусочком пирожного, и обычный человек будет смеяться и обязательно ронять половину содержимого ложечки на рубашку, и это будет самое восхитительное лакомство в мире, а ведь обычный человек – ужасная сластена и превосходно разбирается во вкусностях. А еще обычный человек может пойти со своим любимым погулять в поле, где растут ромашки и клевер, идти долго, выдирая ноги не из зарослей ядовитых лиан, а из путаницы мышиного горошка; они могут сесть рядом на пригорке, и любимый станет рассказывать обычному человеку, что если вырвать из соцветия клевера эти тверденькие столбики, то из их нижней части можно высосать сладкий нектар, и они обдерут вокруг себя весь розовый и бордовый клевер, и любимый будет смеяться и изображать из себя пчелу, и пытаться укусить обычного человека, а тот будет бросать в любимого обезглавленные стебельки.
Сзади что-то щелкает, на пол снова летят искры. Родни идет в хвост, отсоединяет проводки, подсоединяет их обратно и возвращается на место.
- Что? - спрашивает Джон.
- Могло разгерметизировать. С дверью придется повозиться, когда прибудем, - отвечает Родни так же отрывисто и продолжает думать об обычных людях.
Когда наступит какой-нибудь праздник, к примеру, день рождения обычного человека, он с самого утра и до позднего вечера просидит на работе, потому что обычному человеку в этом плане везет, как утопленнику. Вернувшись домой, он увидит, что кухня вся уделана мукой и немножко вареньем, а на столе в гостиной стоит невероятно уродливый торт, подгоревший с одного края, и рядом с ним ужасно смущенный, но храбрящийся любимый. Обычный человек болезненно аккуратен, он моет посуду с двойным мылом, но тут он тяжело вздохнет и не пойдет отмывать стены, а съест кусок кулинарного преступления и по меньшей мере минут десять будет слизывать варенье с ушей и шеи любимого и подозревать, что тот специально не смыл его оттуда.
Боковым зрением Родни видит, что Джон смотрит на него, и поворачивает голову. Джон смотрит вопросительно и немного тревожно, потому что Родни сидит слишком тихо и неподвижно, но он еще во власти боевого напряжения и спрашивать о чем-то, не связанном с прыгуном, не может.
- В норме, - говорит Родни, и Джон снова смотрит перед собой.
Еще можно украшать дом, стричь газон, спать на двуспальной кровати, ходить по магазинам, сидеть вечером перед телевизором и есть конфеты из одной коробки, ругаться по поводу и без, мириться, играть в пейнтбол, учиться понимать друг друга еще лучше, завести рыбок, читать, положив книгу ему на живот, и просто любить друг друга. И каждый день начинать с поцелуя, и каждый день им же заканчивать, и много раз за день к нему возвращаться, и каждый раз чувствовать, что у него чуть-чуть другой вкус.
- Ты был когда-нибудь во Франции? - спрашивает Родни.
- Нет, - отвечает Джон. - А что?
Родни мотает головой и довольно улыбается: ему очень нравится, что так много вещей они могут попробовать в первый раз.

Слух.
Родни ошибается, когда думает, что Джон в порядке. Выходя из негустого облака белой мерцающей пыли, Джон только чуть-чуть бледнее обычного, сплевывает и жалуется на противный вкус во рту. Родни смотрит с беспокойством, и Джон немедленно улыбается, как ни в чем не бывало: он почему-то вбил себе в голову, что ни в коем случае не должен быть предметом тревоги Родни. Улыбка Джона такая же широкая, веселая и чуть дерзкая, как всегда, и Родни ошибается, позволив себе поверить ему. Он понимает это, когда Джон, легкомысленно отмахнувшись от предложения заглянуть в медчасть, останавливается посреди коридора, хватается за стену и медленно оседает на пол, пытаясь вздохнуть.
Успели как раз вовремя, говорит Бекетт, еще немного – и он ничего бы не смог сделать, да и сейчас сделать можно очень мало: вставить Джону в нос трубочки, например, чтобы помочь ему дышать, поставить капельницу и ждать. Еще Бекетт говорит, что это похоже на очень сильный приступ астмы. Но Джон не астматик, говорит Родни, хотя все это знают. Бекетт пожимает плечами и сообщает, что дыхательные пути чистые, легкие тоже в норме, и скорее всего, это что-то психосоматическое. Если так, то с этим можно бороться, верно ведь, с отчаянной надеждой спрашивает Родни. Карсон смотрит на него с состраданием и отвечает, что да, конечно, можно, Родни.
Медчасть пустая и темная, здесь никого нет, кроме Джона и Родни, сидящего у его койки. Здесь очень тихо, и Родни держит Джона за руку и слушает, как он неровно дышит. Еле слышный звук перемежается писком аппаратуры, по экрану толчками движется зеленая кривая: вдох – писк – выдох – писк – вдох – писк – выдох – писк – писк... Родни кажется, что у него замерзает сердце, покрывается маленькими острыми сосульками, которые колют легкие, разрывают альвеолы. Писк – вдох – писк – выдох... Сосульки медленно тают, чтобы через несколько минут снова нарасти, еще длиннее и острее.
Родни очень хочется снова услышать голос Джона.
Он любит звуки, любит слушать, ему интересно, какие ассоциации вызовет новый звук и какое воспоминание – уже слышанный.
Например, Родни любит шум дождя. Дома часто шел дождь, стеной мелких капель отгораживал от мира, тугими струями рвался из раструба водостока, не иссякая по нескольку дней, и Родни сидел у окна с закрытыми глазами, слушая и наблюдая за тенями, медленно двигавшимися под веками.
Родни любит звуки большого города: рев моторов, стук отбойного молотка, отчаянные разборки соседей сверху и спид-металл откуда-то сбоку. Детей Родни не любит, но их крики на детской площадке перед домом слушает с удовольствием.
Тишину Родни тоже очень любит, только не полную, не мертвую. Он любит сонную оторопь жилого дома ночью, вздыхающую и поскрипывающую; любит молчание полуденного леса, разленившегося под жаркими солнечными лучами. Он особенно любит утреннюю тишину, наполненную звуками осторожных движений Джона, который всегда просыпается позже Родни и всегда думает, что тот еще спит, поэтому двигается у него за спиной очень тихо, старается, чтобы простыня не шуршала, когда он, откатившийся во сне на край кровати, придвигается ближе к Родни, медленно, по дюйму, чтобы не разбудить, и шуршит куда громче, чем если бы сразу, одним движением подобрался к ученому. Когда Джон достигает своей цели, он начинает укладывать голову на подушку так, чтобы видеть затылок Родни, и трется о подушку щетиной, и снова шуршит. А потом Джон начинает счастливо сопеть, глядя Родни в шею, сопит до тех пор, пока Родни не начинает душить смех, и тогда он изображает медленное, постепенное пробуждение, потягивается, вздыхает, и с первым его движением Джон затаивается и почти не дышит, и смотрит не отрываясь.
Дыхание Джона снова прерывается, и Родни чуть не бьет кулаком по пищащему агрегату. Вместо этого он с такой силой сжимает руку Джона, что у того хрустят пальцы. Родни вспоминает излюбленную дразнилку Джона: сначала он подлизывается к Родни, сковывая его по рукам и ногам своей лаской, а потом, когда Родни совсем тает, начинает гнусно хихикать в нос, прямо в ухо Родни, и это, пожалуй, единственный звук, который Родни ненавидит. Вернее, ненавидел до сегодняшнего дня.
- Я полюблю твой смех, - обещает Родни, глядя Джону в лицо.
Джон не реагирует. Родни прячет лицо в простыню рядом с рукой Джона, и его голос звучит глухо, когда он говорит, что иногда футбольные фанаты орут очень слаженно, что придает этому дурацкому спорту некоторый шарм, так что он может как-нибудь составить Джону компанию во время очередного очень важного чемпионата, если Джон прекратит валять дурака и откроет глаза. И что кабинки чертова колеса очень тесные, но с такой высоты отдельные звуки оставшегося внизу мира сливаются в монотонный гул, похожий на шум моря, поэтому Родни, наверно, попробует побороть свою клаустрофобию, когда они в следующий раз будут на Земле. И что никто на свете, кроме Джона, не произносит имя Родни так, что у него все внутри сжимается и поет.
- Так хорошо начал и сбился на пошлую выспренность, - еле слышно говорит Джон, и кости и мышцы Родни превращаются в студень.
Он с трудом поднимает голову и молча смотрит на подполковника.
- Не думай, что я забуду все, что ты тут наобещал.
Родни трогает наушник, бесстрастным голосом вытаскивает Бекетта из постели и обеими руками хватается за руку Джона.
Джон слабо улыбается и дышит ровно и глубоко.

Шестое чувство.
На день рождения Джинни Родни с Джоном прибывают с опозданием на день. Они вполне могли успеть на вечеринку, но Сэм попросила кое-какую информацию, которую надо было еще откопать в базе данных, и нужно придумать подарок, и вообще, Джон, дай мне поспать. Но Джинни все равно рада, пряча улыбку, благодарит за кофеварку (дари людям то, что хотел бы получить сам), крепко обнимает их обоих и ведет в гостиную, где на них налетает маленький, но очень мощный ураган «Мэдисон». Родни ограничивается кратким покровительственным объятием, а Джон подбрасывает девочку и кружит ее, отчего она радостно пищит. Живая карусель сопровождается притворно наивными комментариями по поводу Родни и детей, на что тот немедленно надувается и спрашивает, где учат так классно портить настроение?
Джинни смеется, глядя на них, и говорит:
- Боже, мальчики, галактика новая, а ребячество все то же.
Они пьют чай, Джинни спрашивает про Атлантиду, Джон спрашивает про Землю, и все очень спокойно и очень непохоже на последние месяцы. Идиллия нарушается соскучившейся Мэдисон, которая лезет под стол и там развязывает и завязывает Родни шнурки, пока Джон не вытаскивает ее оттуда и не несет на ковер играть в игры, которые больше пристали племяннице гения. Кажется, он учит ее рисовать, хотя Родни не уверен, что Джон рисует лучше Мэдисон.
Джинни с Родни лениво болтают ни о чем, и Родни часто поглядывает на странно умиротворенного Джона. Тот ловит один из этих взглядов, наклоняется к Мэдисон и что-то говорит ей с заговорщицким видом. Она быстро-быстро кивает, и они поднимаются с ковра.
- Мы с Мэдисон идем гулять, - сообщает Джон, и девочка с готовностью хватает протянутый палец.
- Куда? - интересуется Родни.
- В зоомагазин, - независимо говорит Мэдисон и вытаскивает Джона из гостиной.
Родни смотрит на сестру, та улыбается, и он вдруг понимает, что ничего ей не расскажет, как хотел, и никому не расскажет, потому что по большому счету ему все равно, а вот Джон не хочет, чтобы кто-то знал. Не потому, что для него это противозаконно, просто ему нравится, что у них с Родни есть общая тайна. Родни это понимает, и паззл складывается полностью: Джон почувствовал, зачем Родни потащил его к Джинни, отсюда и нахмуренные брови, и деланное веселье, и тактичный уход из дома – про зоомагазин Мэдисон вряд ли знала, ведь Джинни не любит ходить дворами, да и глаза у девочки сверкали так, как будто ей только что рассказали нечто потрясающее, а Джон заметил вывеску, когда они срезали путь к дому.
Ну и ладно, думает Родни. К конце концов, ему тоже нравится хранить тайну.
Диверсанты возвращаются с маленькой клеткой, в которой сидит несчастный хомяк, и Родни хихикает, глядя на побледневшую сестру. Мэдисон безапелляционно заявляет, что это подарок ей на мамин день рождения, и Джинни пока отступает.
Джон внимательно смотрит на Родни, ничего не говорит, потом моргает и отводит взгляд, как будто он выяснил все, что нужно, и Родни чувствует себя неуютно. Джинни что-то спрашивает, но Родни не разбирает слов.
- Когда у вас самолет? - повторяет она.
- А, - рассеянно отвечает Родни, - завтра в час.
- Отлично, - улыбается Джинни, - кто будет спать на диване?
- Он, - хором говорят Джон и Родни, и Джинни снова заливисто смеется.
В итоге Джон уступает Родни гостевую спальню исключительно как брату хозяйки дома. Родни в пижаме стоит у окна и смотрит в темноту, прокручивая в памяти прошедший день. Дверь открывается беззвучно, и руки Джона ложатся ему на плечи.
- И что тебя остановило?
- В смысле?
- Ты не сказал ей.
- Откуда ты знаешь, что я хотел?
- Знаю. Так почему?
Родни вздыхает и понимает по голосу, что Джон не отстанет.
- Потому что ты не хотел.
Джон молчит, обнимая Родни сзади за пояс.
- Мне иногда страшно становится от того, как мы друг друга читаем, - говорит Родни, щелкая замком часов Джона.
- Ничего мы друг друга не читаем, - отвечает Джон, легонько хлопая Родни по руке.
Еще как, думает Родни. Я читаю твои мысли, ты читаешь мои. Я знаю, когда к тебе лучше не лезть, а ты – когда не стоит меня подкалывать. Я знаю, когда надо что-то сказать, а когда просто подышать тебе в ухо. Ты знаешь, как и что надо сказать, чтобы я немедленно прекратил ломать комедию и занялся делом.
Хотя, может быть, в этом нет ничего страшного? Может быть, мы просто слишком хорошо знаем друг друга?
- Мы просто уже наизусть выучили друг друга, было бы из-за чего волноваться, - бормочет Джон.
- Ты думаешь о желтой спортивной машине, - говорит Родни, прислушавшись, и очень сильно напрягается.
- Неа, - отвечает Джон.
Против воли Родни ощущает что-то вроде разочарования.
- Она красная и гоночный карт, - говорит Джон немного погодя.
- Пошел вон отсюда, - отвечает Родни, Джон смеется, целует его в шею и уходит.
Уверенности, что Джон пошутил, нет, но Родни это больше не пугает.

@темы: Джон Шеппард, Категория: слэш, МакШеп, Родни МакКей, Фанфики

Комментарии
2011-03-09 в 01:24 

Главный мцырь
Эгра нехорошая девочка опять меня узлами завязала :bigkiss:

детская зубная паста - это нереально трогательно и очень по-шеппардовски. он же такое дитё! самокат и дуделку ему в руки! :crzfan:

Тело Джона, мгновенно придавившее сопротивляющегося Родни к земле, горячее и твердое, и Родни привычным движением обнимает его руками и ногами
от этого просто коленки слабеют и в животе хорошо. злая-злая-злая девочка!! :crzsot:

Джон улыбается, с кошачьей грацией наклоняясь к нему.
- Тебе же нравится, - мурлычет Джон и смешливо щурится.

вынос мозгов на одном блюдечке. :inlove: :inlove: обожаю, когда он - иногда даже не по-кошачьи, а по-змеиному начинает извиваться изгибаться во время разговора. гипнотизирует, сцуко!
и вообще - млеющий Родни - это отпечаток каждого млеющего сейчас читателя (в недавнем прошлом - зрителя) :buh:

2011-03-09 в 11:07 

bfcure
А потом он пол фильма ходил в килте и молчал. Потому что артхаус.
Это потрясающе =)

2011-03-09 в 12:02 

chipchirgan
Граф Цимлянский, борец против пьянства
lubava, :evil:
он же такое дитё! самокат и дуделку ему в руки!
О человек, разделяющий мою концепцию Шеппарда! :dance2:
млеющий Родни - это отпечаток каждого млеющего сейчас читателя
И пейсателя :laugh:

bfcure, спасибо :sunny:

2011-03-10 в 17:29 

Иммернот
северный ветер рвёт черепицу с моей и так-то нетвёрдой крыши (с)
мне больше всего чатсь про запах понравилась.
ччерт, да тут все хорошо!)

2011-03-10 в 17:34 

chipchirgan
Граф Цимлянский, борец против пьянства
Иммернот, потому что там рейтинг? :gigi:
:buddy:

2011-03-10 в 17:37 

Иммернот
северный ветер рвёт черепицу с моей и так-то нетвёрдой крыши (с)
Эгра , вот почему сразу рейтинг, заррраза?))
потому что я запахов почти не чувствую, отсюда у меня к ним трепетное отношение вообще :gigi:

2011-03-10 в 17:39 

chipchirgan
Граф Цимлянский, борец против пьянства
Иммернот, пичаль :pity:

   

Город на краю Океана

главная